Жанры в кинематографе бывают разные. Есть детективы, есть ужастики, есть боевики, есть фантастика, есть фильмы жизненные, а есть — не очень. Каждый пишет сценарии и снимает в ту степь, в которую ему позволяет продюсер и собственные возможности. И только один человек может похвастаться тем, что он и есть — целый жанр в одном флаконе, под одним именем и с одним по сути, распространённым в пространстве и времени, переходящим из фильма в фильм уже десятками, смыслом. Зовут этого короля сборов и стоической выдержанности, не замутнённой никакими перипетиями мирового кинопроцесса — Стивен Батькович Кинг, человек и бренд.
Как ни пыжатся иные режиссёры со сценаристами взять его могучий книжный материал, дабы перевести оный в видеоряд, достойный анналов вечности, а всё получается одно — стивенкинг. Потому что первооснову, сверхзадачу не перешибёшь. Вот уже и из известных имён никто на это дело не подписывается, и даже в титрах как-то стараются факт авторства сюжета подальше задвинуть — они фиг, прёть. Да и глупости всё это, доброе-вечное, даже спецэффекты, как показало забавное кино под названием «Ловец снов», это всё бесполезная трата времени и денег. Всё равно играет только первооснова, кристально-чистая, незамутнённая. Зритель всё равно узнает, что по Стивену нашему Кингу, и пойдёт на него именно под таким соусом, и чем при этом скромнее бюджет (экранизациям Кинга оно противопоказано), тем круче будут финальные сборы. Почему? Поясним на примере конкретной картины, сиречь «Тайного окна».
Человек, написавший книгу о том, как нужно писать книги, которая, в свою очередь, тут же стала мировым бестселлером с запредельными тиражами, знает, что делает. Читатель хочет видеть на экране писателя (один мэтр сказал: ни при каких обстоятельствах не делайте героя книги писателем!), который для него — существо сугубо сакральное, а потому он безумно хочет знать, как писатели едят, спят, как они ходят в туалет и, конечно же, как они Творят.
И мистер Кинг выдаёт сию невеликую тайну, ровно под тем соусом и в тех пропорциях, в которых читатель-зритель жаждет её перед собой видеть. Писатель экранный не бегает по редакциям, не строчит сутками напролёт, он: а) размышляет о собственной горькой судьбе, б) пытается поймать музу за хвост путём немыслимых мозговых усилий и в) спит сутками и с курами.
По версии хитрющего, но невозмутимого Кинга писатели вообще редко встают с дивана, а ещё они всегда живут в заброшенных бунгало у чёрта на рогах. Так романтичнее. А ещё они давным-давно спионерили у наивного начинающего графомана его письмена, за что рано или поздно поплатились и теперь мучаются.
Второй герой нашей повести, типаж, который стоит в первом ряду по степени интереса публики, это, конечно же, маньяк. Мистер Кинг знает, что читатель-зритель это любит, и читатель-зритель знает, что мистер Кинг это знает, и оттого, что он это тоже знает, мистер Кинг выдаёт ему именно то, что он хочет. В той степени, в которой публика может и хочет этот вопрос воспринять.
Так рождаются классические, однотипные, как клоны агента Смита, стивенкинговские маньяки. Они бродят по тёмным лесам, запугивают несчастных писателей, живущих в этих самых лесах. Совершают при этом немыслимые злодеяния, а также постоянно делают козу в сторону зрителя — бойтесь! Зритель боится, читатель пролистывает особо страшные моменты в надежде на благополучный исход. Чем же, чем же там всё закончится?!
Впрочем, что рассказывать, полученное на выходе местами забавное, местами более изобретательное, местами — менее, кинозрелище выходит лаконичным (полтора часа нынче — почти короткометражка), не лишённым вкуса, но гораздо больше смахивающим на котлету из макдональдса, нежели с маминого стола. Ну и финал — он вообще может быть произвольным. Казнить нельзя помиловать. Режиссёр может поменять финал на противоположный, ровным счётом ничего не изменится — главная фишка стивенкинга как жанра, это полная бессмысленность происходящего. Извлечь для себя тут нечего, попкорн, потреблённый в зале и то полезнее для организма, чем видеоряд, пролившийся на нас с экрана.
Всё в фильме есть — и крепкая режиссура (не гениальная, но уж что выше среднего, поручимся), и восхитительная партитура Филипа Гласса, как-никак мэтра, и хорошая, не без свежих штрихов, операторская работа. Актёры играют бодро, но в контексте общей шизофрении первоисточника — всё равно получается безалкогольное пиво. Всё есть, всё замечательно, только это не пиво, увы. В смысле — не кино.
Кстати об актёрской игре. Ценителям творчества Джонни Деппа — наверное его игра понравится. Потому что без башки, потому что лохматый, потому что боится, аж подсигивает, и зритель пугается вместе с ним. Ну, и раздвоение личности талантливое. Один момент — а зачем все эти актёрские изыски, что хотелось показать, что сказать? Без понятия. Может, кто подскажет?
Ладно бы просто ужастик был, что с него требовать, так ведь три четверти фильма — разговоры, хождения туда-сюда, чесания пупа и затылка, а также поездки на машинах. Ни саспенса, ни теншона. Один стивенкинг. Ценителям на радость. Ведь всё — ради них.
Есть такие окна, которые стоит открывать, а есть — которые не стоит.
Над героиней висит обвинение в зверском убийстве своего мужа топором, а также разные голоса и призраки. Причем последние обладают неслабой активностью, побивая бывшую докторшу головой о стены и совершая другие противоправные действия. Начинаются подозрения, дружба с бывшей подопечной, разные знаки и попытки их расшифровки, в общем невероятно активные для одиночной палаты следственные действия приводят сначала к побегу из «психушки», а затем и к разъяснению всех «многочисленных человеческих жертв»
«Концептуальный триптих о чеховском понимании любви» — так сам режиссёр называет свой новый фильм. Сергей Соловьев объединил в одну сюжетную линию три чеховских рассказа: «Доктор», «Медведь» и «Володя», обогатив тем самым каждый из них истоками, последствиями и отражениями, а затем снял по ним собственную интерпретацию трёх чеховских историй любви и жизни. Одна из них печальна, другая трагична, третья — шутлива, и каждая — мозаика неисчислимого множества образов того, что люди называют любовью
Вот вам идеальное воплощение жанра. В качестве базового плацдарма берётся мир байкеров (мотоцикл круче машины в сто мильёнов раз!), показываем кукиш всем этим новомодным «Форсажам», расставляем героев. Пусть они будут ездить на офигенно крутых байках, сделанных на заказ, и питаясь подножным кормом. Пусть самый главный (и самый крутой) герой по фамилии Форд вернётся в родное Эль Пасо из-за моря, из-за гор, потому что настала пора надрать тут всем чёрные (ну, не только чёрные, разные) задницы
Шонн Пенн, Бенисио Дель Торро и Наоми Уоттс сплели воедино большую часть бед современности, без громких слов, без пафоса, без шуток-прибауток, одними своими отрешёнными лицами, потерянными взглядами. Как это удалось режиссёру, не понять, не повторить — финальный катарсис, давно уже расшифрованный и предсказанный мешаниной перепутанных сцен, он настигает даже матёрого скептика и циника, он потрясает оглушительной тишиной, что остаётся в мыслях после завершения экранного действа
Называть фильм «Мечтатели» провокационным стало таким же общим местом, как называть его автора — живым классиком. Так и тянет порассуждать о сексуальной подоплёке, о дедушке Фрейде, о революции в умах и брожении в них же. Хочется вволю повосторгаться животворным ветром французских шестидесятых и американских тридцатых. Заедает ностальгия о старом кино, которое важно было смотреть на первом ряду, а не на последнем. Словно это не один фильм, а эдак с десяток: коротких зарисовок в одних и тех же декорациях…
Режиссёру удалось воспроизвести неуловимую атмосферу детства по версии Питера Пэна, не соскользнуть с тонкой грани, где начинается назидательность и дидактичность, где жёсткими рёбрами глупости и пафоса глумятся упрощённость и надуманность. Ведь многие деятели до сих пор думают, что детям надо попроще, чтобы персонажи выходили глупыми и бесполыми. Режиссёр «Питера Пэна» не пошёл по этой простой дорожке. Светлые и радостные улыбки, правдивые эмоции и вовсе недетские настроения
Закончилась первая неделя кинофестиваля «Лики любви 2004». На этой неделе конкурсная программа проходила под флагами двух стран, предложивших на конкурс фильмы, уже успевшие приобрести мировую известность. Датскую фонтриеровскую школу представлял Кристофер Боэ с фильмом «Реконструкция», а французскую школу застенчивой порнографии — Катрин Брейя с фильмом «Анатомия ада» известном нам под названием «Порнократия»
