Искушение, Бенедетта / Бенедетта

Рецензия: Имя Розы

Современное представление о средневековом мистицизме как о сплаве телесного и потустороннего последние десятилетия формировалось как неотъемлемая часть постмодернистического дискурса о том, так уж ли разнесено то, что мы ощущаем в реальности и то, что нам чудится, и житие Бенедетты Карлини легло в его канву с таким же удобством, с каким уже совсем современные нам авторы вроде того же Гибсона пытаются интерпретировать апокалиптические и евангельские мотивы под девизом «так всё и было», то есть как совершенно реальные, а местами и бытовые. И тот подход, который избрал Пол Верховен для своей «Бенедетты», сбивает с толку только отечественных борцов с клерикальным инакомислием в лице стремящегося всегда и повсюду быть святее Папы российского Минкульта. В остальном на фоне творчества того же Умберто Эко удивить такой подход может разве что совсем неискушённого в вопросе зрителя.

Действительно, то, что сейчас может показаться разве что не прямым богохульством, для христианского мистицизма начала 17 века (одной из спорных, но вполне ключевых фигур которого и была сестра Бенедетта) было ситуацией вполне обыденной, пусть и требующей пристального внимания Церкви. Перед самым началом эпохи Просвещения религиозны видения, постоянные впадания в состояние каталепсии и различные травмирующие практики были делом самым обыкновенным, и пусть по поводу Бенедетты дважды проводили дознание на предмет божественной или дьявольский природы её припадков и стигмат, это были именно что рядовые расследования, которые в итоге сначала сделали местночтимую монахиню аббатиссой, а потом перевели её в ранг по сути заключённой в собственном монастыре, но ни её пристрастие к женскому телу, ни постоянные отсылки ко Христу всуе не вызывали, похоже, у её современников никаких чрезмерных эмоций. В те времена женское самовыражение было весьма ограничено и нечто подобное практиковалось повсеместно, в том смысле что присутствие божественного буквально рядом с простым человеком считалось нормальным.

Другой вопрос, что Верховен в своём байопике не стремится ни к особой натуралистичности повествования (картинка тут больше похожа не на Жан-Жака Анно или, если хотите, «Трудно быть богом», а на те самые театральные постановки с крылышками или, если хотите, традиционные современные «ярмарки средневековья», всё такое чистенько-аскетичное), ни к вящей биографичности (героиню в реальности никто не собирался сжигать), ни даже к собственно историчности (многие сцены вызывают даже у не специалистов в эпохе форменное недоумение). Режиссёр именно что честно пытается совместить в одной истории лесбиянство и религию, духовное и телесное, причём зачастую — в одном кадре, и получается это у него с весьма переменным успехом.

То есть пока хор монахинь поёт псалмы или Бенедетта вдруг начинает говорить мужским голосом, это ещё вполне вписывается в единую канву чего-то вроде эротического триллера про экзорцизм в монастыре, но когда в ход идут гомосексуальные мотивы и вообще эротика, а тем более, когда в сюжет проникают политические внутрицерковные дрязги, всё происходящее быстро превращается в балаган с подглядыванием и элементами наивного садо-мазо. То есть каждый отдельный кадр ещё провоцирует и на дискуссию, и на какие-никакие размышления о телесном и религиозном, но будучи поставленными рядом, они настолько местами неловкие и, самое главное, настолько неровные, что цельное полотно не срастается. Да и вообще мужчина, взявшийся экранизировать историю об иконе лесби-сообщества, должен был двадцать раз подумать, а какова вообще вероятность успеха подобного фильма в его исполнении. Судя по зрительским отзывам, попытка вполне очевидно не удалась. Чуда не случилось.